Страница Небесные Антикомедии

Картинка в Жёлтой Рамочке - Семья

           Алексей, всхрапывая, бормотал что-то во сне, вот только что именно Альбина, его жена, разобрать, даже старательно прислушиваясь, не могла.  Ей казалось, будто он всё время повторял "Люба, Любушка,"  но к кому это относилось, совершенно не понимала.   
           «Ишь, разговорился боров, спать не даёт.  Это он меня что ли любушкой называет или дочку?  Наверное, дочку, меня он так никогда не называл.  Или я забыла?  Нет, не называл, точно.  Даже когда уговаривал замуж выйти, не называл.» – раздражаясь, думала она.  – Да и чтобы дочку, тоже не припоминаю. А может у него появился кто?..  Шлюха какая-нибудь.  Мало их развелось.  У-у-у, козёл.  Да я тебе яйца вырву, сучёныш.  Я не для того на тебя годы трачу, и не для того за тебя замуж выходила, чтобы ты по сторонам бегал». 
Она пихнула Алексея в бок и зло прошипела, когда тот отрыл глаза:
           – Поворачивайся давай на бок, храпишь, как полк солдат, спать не даёшь.
Алексей открыл глаза и затих.  Альбина же продолжала ворочаться, злясь, что сама не может заснуть, а муж спит;  нашлялся где-то и дрыхнет, как ни в чём не бывало;  что ей то жарко, то холодно;  что полночи уже прошло, и она теперь уже точно не выспится, что проглянутся эти синие круги и появятся небольшие мешочки под глазами, которые ей совершенно не идут;  что с утра в тренировочный зал, а потом на педикюр, маникюр, да ещё вечером на эту свадьбу племенника Алексея, будь он не ладен вместе с его дядей и всей их провинциальной роднёй, которую она терпеть не могла.   Альбина мысленно свирепела от того, что эта свадьба будет на всю ночь, как обычно бывает у этой деревенщины, и ей опять же не доведётся выспаться.

           Обычно Альбина погружалась в сон быстро, почти мгновенно, но сегодня, как назло, он всё не приходил и не приходил к ней.  Она уже три раза перевернула свою аромо-терапевтическую подушку, и всё без толку:  и матрас не тот, и простыня скомкалась и легчайшее одеяло тяжёлое, и муж спит, как младенец.  Спит, зараза, когда ей никак не уснуть.  Она бы с удовольствием толкнула его ещё раз, но, иди знай, вдруг его сдуру потянет на любовные утехи. И она с брезгливым отвращением подумала, что вот именно этого ей как раз и не хватало в данный момент.  Нет, нельзя сказать, что ей не нравился секс, просто со своим мужем она терпеть не могла этим заниматься.  Сейчас она спиной чувствовала, что он проснулся, но это только доставляло ей небольшое злорадное удовлетворение:  ни одной же ей мучиться.

           По правде сказать, годы свои Альбина на Алексея не тратила.  Да и чего, в самом деле, надо их тратить на этого низкорослого, одутловатого, лысоватого мужчину средних лет, который ещё и заикается при волнении?  Альбина вышла за него замуж только потому, что он пообещал ей безбедную, беспечную, красивую и свободную жизнь.    
Алексей же наоборот очень любил свою жену, очаровательную с виду, стройную, ещё молодую женщину с несколько надменным и злым выражением больших чуть продолговатых жёлто-зелёных глаз.  В её взгляде было что-то рысье, что-то хищное и холодное, он не менялся даже тогда, когда она улыбалась кому-то, и в нём, при желании, можно было прочесть, что его обладательница убеждена в двух вещах:  все мужчины мечтают обладать ею, а все женщины ей завидуют.   

           Незадолго до замужества Альбина была одной из ведущих моделей весьма популярного кутерье.  И на показах всегда светилась от удовольствия, когда, плавно покачивая тугими бёдрами, шла по высокому подиуму, ловя похотливые взгляды мужчин. 
Предложений у неё было огромное количество, но она была настолько практична, что отвергла все, и только Алексей её устроил полностью.  Ей был необходим подкаблучник, который всё для неё будет делать, а для себя не требовать ничего, оставаясь где-то на задворках её внимания.  Вот только как она забеременела от него и родила, Альбина до сих пор понять не могла.

           Никакой любви к своему мужу Альбина не испытывала, она вообще никогда никого не любила.  Даже подруг детства и тех у неё не было.  Когда она была ещё ребёнком, пожилые родители, которые не чаяли в ней души, потакая единственной дочери во всём, внушили ей, что она самая, самая, самая.  С этим чувством она и жила в мире, забыв и про своих родителей, когда в них отпала нужда, и про школьных и институтских друзей, от которых нечего стало брать.  Были несколько приятельниц, таких же как и она.  Вот с ними Альбина и проводила всё своё свободное время:  ходила в тренажёрный зал, по магазинам, в кафе, или перемывала кому-нибудь косточки по телефону.  Даже к своей маленькой дочери она ничего не испытывала, и вынужденно проводила с ней время лишь потому, что так принято.  Малышка была похожа на мужа, такая же коротконогая и бесформенная и это раздражало Альбину.  К тому жа она не могла простить дочери то, что уже прошло пять лет после родов, а ей всё никак не удаётся подтянуть живот до того состояния, каким он был до беременности.    

           Вот и сейчас она вспомнила свои роды и первые дни после них. Тут уж ей совсем стало не до сна.
           «Эти отмороженные родственнички мужа, упьются завтра до потери сознания, недомерки деревенские, - думала она лёжа, – во где жлобьё, ни разу в казино никто из них не был, дебилы.  А умничают, помню, как уговаривали меня грудью кормить.  Особенно свекровь верещала:  “Альбиночка, чтобы у ребёнка был полноценный естественный иммунитет, его надо кормить грудью.”  Что она понимает, эта медсестра из сельской больнички.  Мало того, что у меня живот чуть не до колен, так ей ещё надо было, чтобы и грудь, как у неё, до пупа висела.  Сама как медуза, ни лица, ни фигуры, так и я такой же должна быть, каракатица старая.  Ну уж дудки!»
Она провела рукой по упругой груди и ехидно улыбнулась.
           «А ведь хорошо сохранилась, школьницы могут позавидовать.  Да на какого рожна надо детей грудью кормить, я вас спрашиваю, когда для них есть столько всякой еды, с разными добавками именно для того созданными, чтобы иммунитет как раз-то и развивался.  А нет, так врачей полно, вылечат, если что.  И, посмотрите, я же была права, нормальная здоровая девочка выросла.  А послушала бы я эту дярёвню, сидела бы сейчас, как корова дойная». 
Альбина представила себя с провисшей грудью, с бесформенным животом, раздавшимися бёдрами и аж передёрнулась в кровати. 
«Как вспомню эти дайперсы, распашёнки, ванночки, присыпки, горшочки, да кому ж всё это надо а?!  А этот боров – “Давай, - говорит, - Алька, ещё и сына мне роди.” – Сейчас, разбежалась.  Хватит с меня этих экстримов.  Как вспомню, так вздрогну.  Да ну их всех к чёрту!  Завтра мне их опять всех на свадьбе видеть, вот тоже радость собачья.  Налетят как комары: “Ах, Альбиночка, как ты хорошо выглядишь!”  Потому и выгляжу, что вас, дураков, не слушаю и слушать не собираюсь!»
           «Что же мне на свадьбу-то надеть?  Может то чёрное платье от Версачи, я его ни разу не надевала.  Эксклюзив.  Как мне в нём хорошо!  Или это со шлейфом от Лорен, тоже ещё никуда в нём не выходила.  И обязательно туфли на высоком каблуке.  Точно на полголовы буду выше всей этой карликовой кучи;  и муженёк пусть побесится, он у меня тоже ростом не вышел».
Она ещё какое-то время перебирала, что ей надеть и чем бы досадить нелюбимому мужу, но мысли её постепенно становились всё более отрывочными, беспорядочными;  сон, в конце концов, овладел ею, и она заснула с тем же самым брезгливым выражением на лице, какое не сходило с него ни ночью ни днём.

           Алексей же всё это время тихо лежал на подушке, глядя в потолок, и боялся пошевелиться, чтобы невзначай не разбудить заснувшую было жену.  Он думал о том, как её любит и как ею дорожит.  Хотя, когда он хотел быть абсолютно честным с самим собой, то признавал, что больше чем её, он любил себя в ней.  Ему нравилось, когда другие мужчины обращали внимание на Альбину, а он при этом надувался гордостью от того, какую жену себе отхватил.  Его охватывало какое-то возбуждение от того, что он видел, как на каком-нибудь званом ужине или просто в ресторане кто-либо начинал танцевать с его супругой, а он сидел в стороне и смотрел.   То, что она ему изменяла, у него не было сомнений, но об этом лучше не думать, она же здесь дома, что же ещё надо?  Хотя хозяйка она была никакая.  Но его и это слабо волновало, у него был хороший доходный бизнес, и прислуга в доме выполняла всё необходимое. 
 
           Через какое-то время он, по обыкновению, начал думать о своём бизнесе, о том линейном, изматывающем распорядке, в котором живёт уже много, много лет.  Ведь, по правде говоря, даже нормального отдыха у него нет.  Зато есть постоянный стресс, как в офисе так и дома.  Одна отдушина – это дочь, но видит её он очень редко, а жена как будто специально норовит ускользнуть, лишь только у него появляется свободная минута.  А ему так хочется побыть в кругу своих близких, понежиться в заботах своей жены, проявить себя, как мужа.  Ему хочется любить и быть любимым и  в конце концов хочется нормальных семейных отношений.
               
           Но так уж сложилось, что только воскресенье Алексей мог полностью уделить семье, а семья ему.  В этот день они втроём ходили в кино или театр или ещё куда-нибудь, куда захотят жена или дочь.  Предпочтение, как правило, уделялось дочери, но жена не протестовала.  У неё было столько свободных дней, сколько она хотела, и ей нравилась такая жизнь.  Она была замужем за преуспевающим деловым человеком, абсолютно им любима, оставаясь при этом полностью свободной.  А из всех дней недели ей особенно нравилась пятница...
                Алексей же наоборот:  пятницу ненавидел всей своей душой.  Конец недели, офис закрывается, надо бы отдохнуть, провести вечер в домашнем кругу, с женой, но та, практически с первого дня их замужества, взяла этот день себе для занятий в клубе, массажа, подружек, не важно для чего, но как будто специально делая всё так, чтобы не быть с ним дома.  Возразить он ей не мог, зная как построены все его дни, и лишь тихо злился на себя, на бизнес, на неё, на весь мир.
Была ещё суббота, но, как правило, в этот день их куда-либо приглашали.  Причём отказаться от приглашений не представлялось возможности.  Поддерживать связи было необходимо для бизнеса, вот так он, зачастую скрипя сердце, вынужден был идти в места абсолютно его не интересующие.  Иногда с женой, но часто один.
               
           «Этому надо положить конец.  – думал Алексей. – Надо что-то делать.  В конце концов я здоровый мужик и просто хочу трахаться.  Вот и сейчас:  сначало снилось будто меня ждёт какая-то Люба.  Интересно, кто это?  У меня даже знакомых-то нет с таким именем.  Потом эта ворона огромная, я на машине еду, вдоль шоссе из-за каждого дерева какие-то девки что-то кричат и пальцами на меня показывают, а сверху эта ворона: “Каррр!  Каррр!! Каррр!!!” и бум-бум-бум клювищем по крыше, будто до меня пыталась добраться.  Не к добру этот сон. Ох, не к добру».

           «Дожил, – возвращаясь к мыслям о своей жене, думал Алексей, – это же с ума можно сойти;  она меня держит как собачонку, совершенно забывая, сколько я для неё сделал и продолжаю делать.  Посмотрел бы я на неё через пару лет, не выйди она за меня замуж.  Красота проходит, и что остаётся?  Вся страна нищенствует.  Да она в ногах у меня должна валяться, а не шляться где попало:  салон, клуб, подруги.  Шлюхи, что я не знаю.  С одной Виткой весь город переспал, профура.  Хотя, конечно, – он сладко улыбнулся, вспоминая что-то, – эх, вставать лень, а так бы пошёл налил себе коньячку и выпил бы за Витку!  Классная она всё же баба, и не злобная.  На передок просто слаба, так это ерунда, кого это в наши дни волнует?  Да и муж её, говнюк, знает, что она ему изменяет, но ничего живёт же и радуется.  Говнюк и есть!  Хотя..., – замялся он, – Альбиночка...  я тоже говнюк».
Вздыхая, заключил он и вновь задумался:  «Ну что, ну что делать?  Я абсолютно здоровый мужик, мне баба нужна, элементарная, без придури, баба.  Что здесь такого?  Почему я должен мучиться?  Ишачишь на работе, как проклятый, и хрен дома расслабишься».
Он осторожно покосился на лежащую к нему спиной жену, ещё более осторожно провёл рукой вдоль соблазнительного тела и спешно убрал её, когда это тело в ответ дёрнулось в негодовании.

           Мыкнув что-то, Алексей закрыл глаза и принялся вспоминать вчерашний день, когда он со своими ещё школьными друзьями был в бане.
           «А что это Ренат рассказывал, когда мы остались одни?  Про каких-то девок, которых он снимает на проспекте, когда Люськи его, - вот уж кто мегера, пасёт его как чабан отару, - дома нет.  Правда, Ренат сам чабан и отара у него, будь здоров, ей здесь хорошо побегать надо, чтобы всех отвадить,  - усмехаясь, продолжал думать Алексей. - А ведь эти девки, они там на каждом углу стоят по вечерам, когда я домой возвращаюсь.   Только я так не смогу, как он:  пару минут в машине и домой.  Нет, это не для меня, заразу ещё какую подхватишь.  Как он не боится?  И жена и пару постоянных на стороне, так ещё и к этим норовит подскочить.  Где ж столько здоровья?  Посмотришь на него ну штопор и штопор, но верткий, как оса.  Всегда таким был и в школе тоже, никто одолеть не мог.  Вот и с бабами также.  Что они в нём находят, прямо души ни чаят.  Конечно, можно было бы и с секретаршей закрутить, но я терпеть не могу такую херню.  Пробовал раз, потом еле избавился.  Нет, мне нужны отношения, которые вообще ни к чему не обязывают.  Хотя какие могут быть отношения с проституткой?  Проститутка она и есть проститутка.  Как пепел в пепельницу стряхнул.   Нет, это не интересно, не годится так.  А что если просто поиграть?  Поиграть ведь можно.  Как будто, - и ещё раз задумчиво протянул про себя, - как будто бы...»
Он потянулся к телевизионному пульту, лежащему на тумбочке и включил телевизор, где как раз рекламировали агентство занимающееся сдачей квартир.
           - Совсем сдурел, - услышал он сдавленный голос супруги, открывшей глаза, - два часа, а он телевизор решил посмотреть.  Алексей покорно нажал на кнопку и экран погас.
           «А что, - усмехнулся он, - может устроить мне семейные отношения с проституткой по пятницам.  Дочь ещё маленькая, её и няня может уложить, Альбине по фиг, только рада будет, что меня нет, а я... . А что я?  Буду проводить вечер, как сам хочу.  Буду разыгрывать семейный спектакль по пятницам.  Я ещё в школе любил в самодеятельности играть да и, надеюсь, это не сильно меня обяжет.  А, в принципе, какая разница?  Это же проститутка, поиграю немного да и хрен с ней.  Кому они нужны, твари?   Вот только надо, чтобы была одна и та же, а то спектакль не удастся».
Он удовлетворённо усмехнулся и тут обратил внимание на узкий лучик света, который упал на потолок, вырвавшись из приоткрытой двери, ведущей в спальню дочери. 
           - Пап, мне страшно, - услышал он плачущий голос, но не встал, а только приподнялся и показал ребёнку, чтобы она закрыла дверь и шла спать.

           Дашенька выключила свет в нише и повернулась к стоящим экскурсантам.
           - Вот, - просто сказала она, - такие дела в этой “дорогой спальне.”    
           - Отец называется!  К дочери-то мог встать, - раздался мужской голос из группы, - ребёнок испугался, не спит, а он о блядях.  Да и жена, сука, будь у меня такая – убил бы.  Вот Алексей – козёл и есть козёл.  Говнюк.
Дашенька внимательно посмотрела на говорившего. 
           - А где же на картине видно, что он думал о женщинах и почему вы решили, что его зовут Алексей? 
           - Не знаю.  Первое имя, что на ум пришло.  Любань, а это он не тебя ли во сне вспоминал, а? 
           - От ты болван, Вова.
Кругом рассмеялись.
Дашенька же, не обращая внимания, сказала:
           -  И как вы решили, что его жена...?
Она не договорила.
           - Да, сука, сука, – сказал кто-то из группы, - это же сразу видно.  Шлюха какая-то.  Глядя на эту семейку, это всё сразу же как-то стало ясно, без всякой на то видимой причины.
Девушка хотела что-то сказать, потом махнула рукой, помолчала немного, и, сказав:
           - Ладно, посмотрим,
подошла к другой нише и включила в ней свет.
           -  Теперь следующая картинка, - невольно указывая рукой на осветившийся прямоугольник, сказала она, - обратите внимание, какое здесь контрастное изображение.  Художник не писал что-то, тщательно вырисовывая детали, а делал размытые кругообразные мазки чередующиеся с резкими штриховыми ударами, будто плевками по полотну, не заботясь особенно, как на это будут реагировать зрители.    Похоже, всё здесь происходящее имеет в своей основе скуку, изоляцию и разочарование, и одновременно этот фрагмент пронизан верой, что всё может измениться.  Но так ли это?  Вглядитесь в эти маленькие красные капельки на белоснежной стене прихожей.  Что это?  Кровь или что-то другое?  Они так выделяются из всего этого серого похмельного цвета,  как будто кричат о свершённой несправедливости.  А эти лежащие на полу деньги и брызги чего-то белого, мутногнойного ясно предполагают собой пошлость?  А в открытую дверь спальни виден застывший на краю кровати Алексей, сидящий в полуспущенных трусах, разве он не говорит о подлости?
Смотрите, смотрите внимательно и представьте себе, что же могло произойти до этого момента, похожего на фотографию запечатлённую невидимым фотографом.

                        Гл. 3............................. Картинка в Белой Рамочке – Лапуля

                       

             Copyright@2015, Oleg Gritsevskiy
             При полной или частичной перепечатке,
             согласие автора обязательно.